Без Гашека мир был бы мрачней и беспросветней. Притом что он ни разу ничего не приукрасил, а, напротив, наглядно показал, что этот мир собой представляет. Просто сделал это исключительно блистательно и искрометно.
Гашек выручал, выручает и будет выручать тех, кто вдруг подустанет на извилистом пути под палящим солнцем бытия – это он и делает до сих пор. Он учит – несносный хулиган, бродячий философ, убежденный забулдыга, вечно посмеивающийся трубадур Мировой Войны, вечно резвящийся сокрушитель Мировой Глупости.
Скончался он ровно сто лет назад. Сто лет минуло со дня смерти Гашека, но его наследие и доныне живее всех живых.
А в последний год стало еще живее – в силу вполне понятных причин. Уже то, что случилось в 2020-м – опасный вирус, «карантин», истерический общественный пафос вокруг всего этого, совершенно немедицинское закручивание гаек – явилось вполне себе гашековским сюжетцем.
А то, что происходит сейчас, – уже чистейшая, незамутненная тема Гашека. Галерея прохиндеев, жлобов и безумцев, созданная в его opus magnum – «Бравом солдате Швейке» – потрясающе и тревожно современна. Безумство, жлобство, лицемерие и прочие малоприятные антропологические константы на самом деле и существуют вне времени – во человечестве существуют. Ярослав описал их цинично и беззлобно, с моцартовской счастливой легкостью.
История повторяется, история в соответствии с затасканной шуткой учит тому, что ничему не учит. Война, которая идет сейчас, вопиюще схожа с войной начала прошлого века, а может, является ее продолжением.
Война как коллективное состояние, когда даже продукты человеческой жизнедеятельности оказываются более гармоничными и толерантными, чем сами люди:
«…Так как здесь проходили и располагались лагерем войска, то повсюду виднелись кучки человеческого кала международного происхождения – представителей всех народов Австрии, Германии и России. Испражнения солдат различных национальностей и вероисповеданий лежали рядом или мирно наслаивались друг на друга безо всяких споров и раздоров».
Когда кучки добрее и умнее полководцев, понимаете, какой это вызов мировой историографии с ее культом властителей и вояк? Кстати, в «Швейке» есть персонаж, которого автор написал с себя – вольноопределяющийся Марек, батальонный историограф, заносящий в свою летопись нарочитые нелепости и потешающийся над этим. В часы апокалипсиса созерцать и описывать нелепости и пакости, с божественным вдохновением и бешеной веселостью, – неповторимый стиль и лайфхак от Гашека.
Лайфхак не о том, как выжить как тело – тут не Ярослав решает, а Провидение, но о том, как выжить как личность, остаться самим собой в абсолютно чуждой и враждебной среде, штампующей в угоду взбрыкнувшим хозяевам дискурса разрушительные, химерные смыслы.
Когда говорят пушки, музы молчат. Это не про Ярослава: его муза как раз в полный голос запела именно в часы вселенской бойни. До того он был лишь местечковый Марк Твен, любящий выпить и покуражиться. Понадобилась великая трагедия, чтобы пробудить этот великий гений.
Что такое режим войны? Это когда всё в обществе поляризовано, есть несколько сошедшихся в схватке сил, и каждый обязан к какой-либо из них примкнуть и маршировать в заданном темпе. Гашек же всегда был с теми, кто шагает не в ногу.
Две наиболее ярких стратегии отказников в его романе – Швейк и трактирщик Паливец. Последний и есть самый трагический персонаж саги. Человек, знающий жизнь, чуждый каких-либо восторгов и иллюзий.
«Цена всему этому – дерьмо» – любимая присказка мудрого трактирщика, которую смело можно повторять после каждой второй новости из ящика. А то и после каждой первой.
«Я в такие дела не лезу. Ну их всех в задницу с такими делами! – вежливо ответил пан Паливец, закуривая трубку». Смирение мудреца, вот как это называется.
Но мудрость не только смиренна, она и обречена. Десять лет за засиженный мухами портрет государя императора, не помогло и сознательное дистанцирование от текущих событий.
«А потом, после приговора, когда его уводили, взял да и крикнул им там, на лестнице, словно совсем с ума спятил: “Да здравствует свободная мысль!”» Тоже очень достойная последняя фраза.
Швейк же не дистанцируется. Он всегда примыкает. Он всегда полон самого искреннего энтузиазма. «Да здравствует, господа, Император Франц Иосиф I». А примкнув, доводит в принципе абсурдную ситуацию до полнейшего абсурда. Доходит до сути. Можно сравнить его с внедренным Штирлицем, только он сам себя внедрил.
И это, конечно, абсолютно революционный был по своим временам образ, дурашливый сам-себе-штирлиц, бравый посмеивающийся солдат Швейк. Смеяться-то, на самом деле, далеко не всегда просто. Трудно было смеяться и в эпоху всемирного кровопролития. А они вот с Гашеком смеялись.
Нехитрое и понятное дело пускать слезу или соплю над ужасами бойни; идти под пулями с улыбкой – это называется доблестью. Так и шагали, в ногу нога, Гашек и Швейк. С ними незаменимый Йозеф Лада, чьи иллюстрации не менее гениальны, чем гашековский текст: только и исключительно с ними следует читать Гашека.
Чтобы описать безумное время, нужны действительно безумные гении, безумные в корне и не хвалящиеся своим безумием: нужны гении, которые смеются… Лада такой же, нелишний третий. Громыхающая и кровавая эпоха, мировая война переданы на рисунке исчерпывающе лаконично и вызывающе двумерно, парой жирных линий, обыденным и благодушным лубком.
Сто лет, как умер Гашек, но дело его живет. Как было, так есть: дверью сортира скрипит колесо Сансары. Кругом по-прежнему поручики дубы и бретшнейдеры, устанавливают и соблюдают правила, демонстрируют энтузиазм, наставляют и учат жить. Но лукаво ухмыляется Швейк, и грузный трактирщик Паливец всегда готов поведать миру страшную тайну о том, какова цена всему этому.
