«КАЖДЫЙ ДЕНЬ Я ХОДИЛА К ТРУПУ СЕСТРЫ И ЛОЖИЛАСЬ РЯДОМ». Свидетельства узницы концлагеря в Озаричах

Белоруска Надежда Константиновна Штирбу (девичья фамилия Богомья) рассказала Андрею Диченко и Юлии Щавровской, как с 9 по 13 марта 1944г. выживала в концлагере «Озаричи». В месте, где Вермахт использовал биологическое оружие.

Концентрационный лагерь «Озаричи» находился вблизи одноименной деревни в Калинковичском районе Полесской области, на юге от Бобруйска.

Силами Вермахта с 12 по 19 марта 1944г. было создано три взаимосвязанных лагеря для «нетрудоспособных гражданских лиц». Первый – на болоте у поселка Дерть; второй – в двух километрах северо-западнее местечка Озаричи, в редком сосновом лесу. И третий – на болоте в двух километрах западнее деревни Подосинник.

Под категорию нетрудоспособного населения попадали прежде всего женщины, старики, инвалиды и дети. За несколько дней существования лагеря там погибло 9 тыс. человек. Дитер Поль (1), историк мюнхенского Института истории новейшего времени, охарактеризовал происходящее в Озаричах как «тяжелейшее преступление Вермахта против гражданского населения в принципе».

Если обратиться к немецким документам, то официальной предпосылкой для создания послужило безнадежное военное положение Вермахта в феврале 1944г. Советский Союз уверенно наступал. Девятая армия фашистов должна была уйти на запад.

Главнокомандующий Йозеф Харпе отдал приказ принудительно рекрутировать и вывезти трудоспособных граждан. Нетрудоспособных и тех, кто не мог о себе позаботиться, ожидала депортация во «временный лагерь – поблизости населенного пункта Озаричи». Цель акции была абсолютно антигуманной. Дословно (2): «Больных эпидемиями, инвалидов, стариков и женщин, у которых более чем двое детей, возраст которых ниже 10 лет, приравнять к недееспособным и, как следствие, умертвить, так как содержать их нет смысла».

Подготовка к этому военному преступлению детально описана в военном дневнике 9-й армии.

Военный дневник 9 армии, от 8 марта 1944г. (3):

«Запланировано вывести из прифронтовых зон все нетрудоспособное местное население в подготовленное место и оставить его там при взятии фронта противником, особенно бесчисленных больных сыпным тифом, которые до этого были размещены в отдельных деревнях, чтобы исключить гигиеническую угрозу для подразделений. Верховным армейским командованием рассмотрено и принято на контроль решение в отказе недееспособным в питании».

До 12 марта 1944г. существовало три лагеря, обнесенных колючей проволокой. На территории не было никаких зданий, в том числе и санитарного назначения. Все располагалось в редком лесу на болоте и под открытым небом. В работах по созданию лагеря армия задействовала несколько пехотных дивизий: 35-ю пехотную дивизию под руководством генерал-лейтенанта Йохана-Георга Рихерта и зондеркоманду 7a из СС-Айнзацгруппы Б.

Зондеркоманду 7a из СС-Айнзацгруппы Б возглавлял оберштурмбаннфюрер (подполковник. – «НДГ») Хельмут Лоосс. Ими было схвачено 40 тыс.человек. Смертность при транспортировке в лагерь была гигантской: «По меньшей мере 500 человек были застрелены конвоем из-за невозможности передвигаться самостоятельно».

Наличие айнзацгрупп в этом районе было связано с внушительным партизанским движением. Партизаны представляли ощутимую силу. Илья Кожар со своими бригадами воевал с нацистами под Речицей. Между опорными пунктами Паричи и Озаричи проходили так называемые партизанские ворота. Именно через эту брешь в немецкой обороне противника в партизанскую зону перебрасывались грузы с оружием.

Бабушка Степанида, Иван (появился на свет после войны), Ксения, Анюта (дочь дядьки Василя), брат Коля, Коля (сын тети), сестра Нина

46 тыс. обречённых на смерть

По данным немецкой службы безопасности, лагерь насчитывал 46 тыс.человек, обреченных на смерть. Верховное командование (4) посчитало это успехом: «Акция по захвату принесла нам всем существенное облегчение. Жилые области наконец освобождены. Удалось избежать ненужных продовольственных затрат на пищу. Посредством депортации больных эпидемиями удалось значительно сократить очаги инфекции».

Не только при транспортировке, но и после охрана 35-й пехотной дивизии «за малейший проступок или вовсе без причины стреляла по пленным, в том числе детям <…>, даже за попытки пить болотную воду».

О нормальном обеспечении продуктами питания речи не шло. В «Озаричи» постоянно прибывало большое количество больных тифом. Как много людей умерло от тифа и обморожений – неизвестно. К 31 марта советская следственная комиссия установила, что среди выживших было 1526 случаев (5) заболевания сыпным тифом.

Искусственная эпидемия

Практически сразу после освобождения была создана комиссия по расследованию преступления в «Озаричах» («чрезвычайная государственная комиссия по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков». – «НДГ»). В заключительном докладе от 6 мая 1944г. Вермахт был обвинен в намеренной депортации больных тифом в лагерь. Так нацисты планировали искусственно создать эпидемию.

Позже доклад был представлен на Нюрнбергском процессе против военных преступников. Он шел как документ под номером СССР-4 «Об истреблении гитлеровцами советских людей путем заражения их сыпным тифом» (6).

В документе указано, что 19 марта 1944г. наступающие части Красной армии в районе местечка Озаричи Полесской области Белорусской ССР обнаружили на переднем крае немецкой обороны три концентрационных лагеря, в которых находилось свыше 33 тыс. детей, нетрудоспособных женщин и стариков.

Лагеря представляли собой открытую площадь, обнесенную колючей проволокой. Подступы к ним были заминированы.

На Нюрнбергском трибунале также обратили внимание на то, что в марте в Беларуси очень сильные морозы, а разжигать костры было запрещено: «Заключенные размещались прямо на земле. Многие из них, потерявшие способность двигаться, без памяти лежали в грязи. Узникам запретили разводить костры, собирать хворост для подстилки. За малейшую попытку нарушения этого режима гитлеровцы расстреливали советских людей».

Также из документов Нюрнбергского трибунала можно узнать, что освобожденных из этих лагерей детей до 13-летнего возраста было 15 960 человек, нетрудоспособных женщин – 13 072 и стариков – 4 448.

В Озаричи вошли солдаты 65-й армии под командованием генерал-лейтенанта Павла Батова. Увиденное в Озаричах он охарактеризовал как «одно из самых гнусных преступлений». Он так описал момент освобождения концлагеря (7): «37-я гвардейская с боями подходила к деревне Дерть. Разведчики донесли комдиву, что в окрестностях, на болотах <…> колючая проволока, за ней на холоде, без всяких укрытий, женщины, ребята, старики. Страшно смотреть. Командир дивизии генерал Е. Г. Ушаков послал несколько подразделения – стремительным ударом отбить людей…».

Генерал вспоминал, что практически все узники концлагеря были заражены тифом и было сложно локализовать эпидемию «сыпняка»: «Все силы были брошены, чтобы ликвидировать эпидемию. Радецкий полностью взял дело в свои руки. 25 госпиталей отдано под больных тифом. Нужно воздать должное врачам».

Кто виновен в геноциде?

Нюрнбергским трибуналом к ответу было привлечено (8) все верховное командование германской армии и сопричастные подразделения, которые попали под разгромный удар советских войск (во время операции по освобождению Беларуси «Багратион»).

В СССР должны были судить немецких военных преступников Харпе и Рихерта. Рихерт, в отличие от Харпе, попал в советский плен. Его осудили в 1946г. в Минске к высшей мере. Обвинение в «намеренном использовании биологического оружия» ему не предъявлялось (9). Харпе же взяли в плен американцы.

В исторической научной литературе создание концлагеря характеризуется как «самое большое преступление при отступлении; убийство измученных мирных жителей в эвакуационных лагерях около местечка Озаричи», в которое «была косвенно вовлечена полиция безопасности». Уже упомянутый историк Дитер Поль называет лагерь «эвакуационным» для гражданских. Но его коллега, историк и специалист по Восточной Европе Ханс-Хайнрих Нольте, назвал «Озаричи» концентрационным лагерем.

Он указал на то, что, помимо смертей от эпидемий и голода, многих узников расстреляли. Произошедшее в лагере Нольте назвал «кровавой баней». С этим определением согласился швейцарский историк, профессор университета Берна Кристиан Герлах (10). Он определил Озаричи местом, которое, кроме как «лагерем смерти», назвать нельзя.

На официальном сайте памяти трагедии в Хатыни есть отдельная страница, посвященная лагерю «Озаричи». Там его называют «лагерем смерти» (11). Ханс-Хайнрих Нольте резюмирует (12): «Преступление целиком отражает отношение Вермахта к советским военнопленным зимой. Оно имеет явное сходство с геноцидом еврейского населения и людей, которые «не годились для работы».

Часть I: 1943. Война и оккупация

Революция, Беломорканал, война

Мой дед Трофим Данилович Богомья во время революции выступил за Советскую власть, был среди рудобельских коммунаров и погиб вместе с братьями в 1921г. в стычке с партизанами «Зеленого дуба». Его жена Степанида, которую мы называли баба Степа, осталась с пятью маленькими детьми. Моего отца звали Константин Трофимович. Имена других братьев: Василь, Иван и Егор. Они всегда держались вместе, и местные их уважали. За свой крутой нрав отец загремел на Беломорканал в 1931г. По одной версии, потому что избил агитатора в колхоз. Вторая связана с тем, что у него был самогонный аппарат и этим делом он серьезно промышлял.

Отец Константин Трофимович с сослуживцем в красной армии

Не помню начала войны. И как отец ушел в партизаны, а затем и на фронт, тоже не помню. Все, что осталось в памяти, – 225-й партизанский отряд имени Гастелло и командир по фамилии Козлов. Сама я хоть и 1938 г.р., но в документах значится, что 1939-й.

Наш колхоз назывался «Чырвоны остров». Председателем был очень грубый человек, который плохо относился к людям. Во время оккупации он сотрудничал с администрацией. До начала войны наша деревня Бобровичи была достаточно большой. Оккупанты многих мужчин расстреляли. Остальные ушли в партизанские отряды и просто разбежались. Вместе со стариками, женщинами и детьми нас было в деревне 550 человек.

Шел 1942-й… Помню хорошо, как однажды в сарае у соседа Маруса спрятались несколько партизан. Погреться, может, пришли. Они еще пробирались огородами, там у нас рос орешник, который отлично скрывал обзор. Я их заметила и побежала следом. В сарае они обсуждали группу бандитов, которые переодевались в партизан, а потом грабили и убивали людей. Потом и нам пришлось жить в лесу. Мы провели там большую часть времени.

Брат Иван, сестра Люба, брат Василь и Надежда Богомья

«Потом мы бежали в лес»

Помню, как нацисты заставляли маму идти работать, а она от них спряталась. Ее нашли и избили. Тогда ей было 36 лет. В лес мы убегали, когда в окружающие нас деревни наведывались каратели. В один из таких побегов я уже была большой и меня тяжело было нести. Мама присела, чтобы отдохнуть, а сестра Люба сразу заплакала и начала ножками бить. Говорила маме: «Не бросай только Надю». Мой отец к этому времени уже ушел в партизанский отряд.

Была свидетелем, как нацисты сжигали людей в сараях – шел такой дым, как будто по спирали летела стая черных птиц. Мы стояли у кромки леса. Мама сказала тогда, что произошло очень страшное горе и там были живые люди. Нацисты убивали всегда. И в деревне у клуба много побили людей. Это делали солдаты Вермахта, не полицаи. Мертвых не давали хоронить. Караулили сутки. В деревне жил человек, который так под трупами живым пролежал двое суток. Потом всю жизнь он много болел. Говорили, что из-за этого.

В лес мы шли по броду через болота. Тонкий лед под ногами трескался и проваливался. Уцелевшие укрывались в месте, известном как урочище Полюдово. Местность там была заболоченной. Но каратели добирались и туда. Уже в Полюдово мама разожгла костер, чтобы наша обледеневшая одежда отогрелась.

«В ту операцию они не убивали детей»

Мы знали заранее, когда шли каратели. Их только так называли. Когда они добирались в Полюдово, то мы убегали в Кобылье. Так назывался соседний лес. В него можно было пройти через болота, если знать тропы. Каратели туда не совались – был риск провалиться в дрыгву и не вылезти.

Среди леса в Полюдово стояло несколько буданов. У каждой семьи свой. Буданами мы называли шалаши. Мама сказала, что началась карательная акция против партизан. В ту операцию они не убивали детей. Нас оставили троих маленьких. Мама со старшими убежала. Мне было так страшно, что я легла к стенке и подушкой закрылась. Макушка только видна. У брата Ивана спросила: «Ты боишься?» Он мне ответил, что нет. Посадила его перед собой, чтобы он закрыл собой мою макушку.

Солдаты были одеты в белые комбинезоны. Каждый из них – буквально увешан ножами, пистолетами и автоматами. Двое заглянули в наш будан и спросили, где мама, папа и остальные. На русском. Когда выходили, то говорили между собой уже на непонятном мне языке. Каждый шалаш проверять не стали. За первыми двумя зашли другие. Тоже спросили про родителей. Потом зашли еще двое в компании женщины. В памяти осталось, как она подошла к колыбели и принялась ее качать.

Когда стало тихо, то я предложила брату собрать грибов и пожарить. Но мы были маленькими и не знали, какие грибы съедобные, а какие ядовитые. Естественно, что набрали всего подряд, затем закинули в сковороду и поставили ее на костер. Когда по нашим ощущениям все было готово, я переставила сковороду на бревно, и тут брат очень сильно обжегся. Начал кричать, поганки мы так и не съели.

Потом становилось тихо, и мы опять возвращались в деревню. Но как только появлялись новости о том, что на нас идут нацисты, то вновь прятались. В один из таких моментов приехал отец на серой лошади. Посадил меня сзади, а брата Ивана спереди. Помню лес и молодые березки. Отряд партизан не видела – была ночь, и, по всей видимости, я просто уснула.

Часть II: 1944. Концлагерь «Озаричи»

«Тогда ещё не было осознания, что оттуда не убежишь»

Перед отправкой в концлагерь нацисты зашли к нам в хату и назвали фамилию мамы, а заодно и нас всех. Потом уже узнали, что в концлагерь из нашей деревни 40 человек угодило. Нас посадили в кузов грузовика и повезли до поселка Октябрь. Тогда еще не было осознания, что оттуда уже не убежишь.

В Октябре конвой сопровождали вооруженные солдаты с овчарками. В концлагерь шли пешком. Перед отправкой у матерей отбирали маленьких детей и выбрасывали на обочину. Моей маме повезло. Солдат жестом дал ей понять, чтобы она спрятала годовалую Сеню. Она укутала ее в большой платок и привязала к себе. Со стороны казалось, будто мама в положении.

Но навсегда останется в памяти страх от того, что прямо над нами кружил немецкий самолет. Иногда он летал так низко, что мы ложились на землю. Казалось, что он просто срежет нас крыльями. Как переступили ворота лагеря, не помню.

«Домой она вернулась без детей»

Узники пытались бежать из лагеря, но нацисты все вокруг заминировали. Люди взрывались. Одни сразу умирали, другим ноги отрывало. Всю территорию обнесли колючей проволокой. Нам повезло больше остальных, потому что мы сидели на бугорке у немецкой вышки. Охранники сбрасывали с нее на землю отходы. Мы в них рылись с братом, находили там рыбные кости и ели их. В памяти остался этот ужасный привкус! Селедку с тех пор никогда не ела!

После ухода гитлеровских карателей жители отыскивают трупы родных и близких

Мама была в концлагере вместе со всеми пятью детьми. Помимо меня и Ивана, еще Люба, Василь и маленькая Сеня. Ночью мама старшеньких клала по бокам, а меньших посередке. И собой укрывала. Потом начался снегопад и всех нас завалило. Мама испугалась, что мы умерли. Разрыла руками ледяную кашу, но дети шевелились. Люди сидели плотно друг к другу. Рядом с нами на расстоянии вытянутой руки умерла женщина. С нее сняли галоши и отдали сестре Любе. Обули, подвязав веревочкой.

Еще был хлеб с отрубями и опилками. Его бросали узникам, а когда те подбирали, то давили их машинами. Мама говорила, что она успела отскочить, а остальные нет. Их подавили колесами. С нами в «Озаричи» попала моя тетя Сынклета. У нее было четверо детей. Двое из них умерли там, на территории лагеря. Она руками вырыла яму, положила их и засыпала землей. Двое других ее детей умерли от тифа почти сразу после освобождения. Домой она вернулась без детей.

«Помню убитую девушку – одета она была хорошо»

Утро, когда появились наши солдаты, было очень тихим. Мама еще сказала, что наконец мы свободны.

Истощенные узники с трудом передвигались. К тому же идти нужно было по одной очень узкой тропинке. Ее единственную разминировали. Нас останавливали и регистрировали. Меня несли на руках, потому что я заболела тифом и сама идти не могла. На карантин всех разместили в разбитой школе без крыши в Калинковичах.

Появилось много красноармейцев. Иван болел цингой и орал от боли. Солдат отрезал для него кусочек сала. Баба Степа попросила Ивана, чтобы дал сестре Любе хотя бы губы салом помазать.

Потом бомбили. Помню убитую девушку у пулемета на железнодорожной платформе. Она была хорошо одета: в полушубке, валенках и шапке-ушанке.

Изнасилованная и убитая нацистами девушка 15–и лет

Очень много людей умерло от тифа. От него же умерла моя маленькая сестренка Сеня 1943 г.р. Трупы лежали в отдельном помещении. Сеня там лежала в самом уголке. Каждый день я ходила к ней и ложилась рядом. Потом там появились и трупы солдат. Их потом полураздетых погрузили на телегу, только руки и ноги торчали. Солдат – отдельно, детей – отдельно. Мама говорила, что вроде бы похоронили в общей яме, где-то у железной дороги в Калинковичах. Постоянно думаю о том, что нужно как-то найти эти захоронения.

«Взрослые часто оставляли своих детей»

В школу, где мы временно жили, пришел красноармеец с маленьким мальчиком на руках. Мальчик был из нашей деревни. Солдат спрашивал, чей это ребенок и как его зовут. Но никто не признавался. Я знала его. Это был Слободник Василь Демьянович,1939 г.р., уроженец деревни Бобровичи Глусского района. Никто из наших деревенских его не признал. Взрослые часто оставляли детей. Их тогда отправляли в детские дома.

После Калинкович нас разместили в деревне Бабри, которая примыкала к Мозырю. Там мы отбывали карантин, связанный с эпидемией тифа. Не знаю, как выживали сестра Люба и брат Василь. Только помню, как бегали с Иваном к болоту и ели там камыши.

Сейчас уже не могу сказать, сколько времени провела в Озаричах. Не помню, как спала там и просыпалась. Все это слилось будто бы в один день с отдельными моментами в нем.

В дом вернулись через два месяца после освобождения. Все было разбито и разграблено. Пришлось начинать с нуля. У нас было зеркало, которое брат на свадьбу дарил. Мама пошла его искать и нашла в здании бывшего немецкого штаба. Они у него брились. Когда она забирала зеркало, то ее побили еще и наши женщины. Не хотели возвращать обратно.

***

Воспоминания, озвученные Надеждой Богомьей, во многом пересекаются со свидетельскими показаниями, описанными в книге «Преступления немецко-фашистских оккупантов в Белоруссии» (13).

Там же говорится о том, что перед «эвакуацией» немецкие власти ввели жителей в заблуждение, разрешив им взять все свои вещи. Затем их всех ограбили, не оставив хлеба даже для детей. В пургу, мороз и ненастья люди умирали под открытом небом. Надежда Константиновна упоминает, что ее мама смогла выхватить булку хлеба, а остальных «раздавили машинами».

Оренбургская область, станция «Профинтерн», начало 60–х

  Описанное находит подтверждение в книге:      нацисты привезли в лагерь одну машину          хлеба. Затем заключенные окружили ее. Из      машины хлеб «кусками раскидывали, как          собакам». Когда узники подходили ближе,        их  давили.

  Раздетые и голодные заключенные не имели    права разводить костры и ходить в                    ближайшее болото, чтобы «достать хотя бы      несколько капель болотной воды». Умерших    не хоронили, они лежали там же, среди            живых, распространяя трупный запах и эпидемии.

Все это послужило поводом для того, чтоб обвинить Вермахт в применении биологического оружия. Согласно одной из версий, искусственная эпидемия тифа должна была остановить наступление частей Красной армии. Но этим планам было не суждено сбыться, хотя полностью избежать заражения не удалось. В мемуарах генерал-лейтенант Батов упоминает, что «эпидемия вспыхнула в дивизиях 19-го корпуса».

Список источников:

1 – Dieter Pohl: Die Herrschaft der Wehrmacht: deutsche Militärbesatzung und einheimische Bevölkerung in der Sowjetunion 1941–1944, München 2008, S. 329.

2 – Christoph Rass: „Menschenmaterial“: Deutsche Soldaten an der Ostfront. Innenansichten einer Infanteriedivision 1939–1945, Paderborn 2003, S. 386–402, Zitat S. 390.

3 – цитируется из Hans Heinrich Nolte; „Ozarici 1944“, in: Gerd R. Ueberschär (Hrsg.); Orte des Grauens. Verbrechen im Zweiten Weltkrieg. Darmstadt 2003, S. 186.

4 – цитируется Hans-Heinrich Nolte, Osarici 1944, S. 189.

5 – Christian Gerlach, Kalkulierte Morde, S. 1099.

6 – Нюрнбергский процесс. Преступления против человечности (том 5). Москва, «Юридическая литература», 1991. ISBN 5-7260-0625-9 (т. 5) ISBN 5-7260-0015-3 (все издание).

7 – Батов П.И. В походах и боях. — М.: Воениздат, 1974.

8 – «Нюрнбергский процесс над главными немецкими военными преступниками. Сборник материалов, том IV, стр. 136-143.

9 – Hans-Heinrich Nolte: Osarici 1944, S. 190.

10 – Christian Gerlach: Kalkulierte Morde, S. 1098.

11 – http://www.khatyn.by/ru/genocide/ccs/ozarichi/

12 – Hans-Heinrich Nolte, Osarici 1944, S. 187.

13 – Центральный государственный архив Октябрьской революции и социалистического строительства БССР, издательство «Беларусь», Минск, 1965.

 

close

Подписка на новости

Подпишитесь, чтобы получать эксклюзивные материалы и быть в курсе последних событий!

Мы не спамим! Прочтите нашу политику конфиденциальности, чтобы узнать больше.