В середине ноября литературная общественность отмечала двухсотлетний юбилей Фёдора Михайловича Достоевского. В декабре же исполнится 207 лет с того дня, как ушёл от надзора любой общественности в лучший мир маркиз Донасьен Альфонс Франсуа де Сад.
Семь лет, с небольшой погрешностью, между смертью одного и рождением другого; оба – знаковые фигуры, оба беспрецедентно повлияли на состояние умов своего времени и продолжают влиять по сей день.
Утверждаю: они не столь различны меж собой. Можно сказать, что Достоевский – это наш православный маркиз де Сад. Не такой последовательный и бескомпромиссный, но ещё более изощрённый.
Имиджи этих двух писателей в широкой публике, безусловно, различаются. Но то, что известно широкой публике, далеко не всегда правильно.
Маркиза знают как убеждённого извращенца, ретивого порнографа, отца-основателя движения БДСМ. На самом деле, в этом отношении он мало чем отличался от развратной и пресыщенной аристократии своего времени. Иметь la petite maison, маленький загородный домик для экстравагантных любовных утех, в ту пору было обычным и для маркиза, и для графа.
Да, такого рода дела тогда, как, впрочем, и сейчас, бомонд не афишировал. Что до маркиза, то он всегда считал себя достаточно свободным и раскрепощённым, чтобы не слишком заботиться о сокрытии своих приключений.
За то и претерпел. 32 года в тюрьмах и лечебницах, шутка ли. Книги его, прежде всего, именно об этом – о свободе и несвободе, одинаково гибельных для человеческой личности, о насилии, мучительстве и подавлении, как непременной составляющей человеческих отношений.
О том, что всякая власть не от бога, а от дьявола, и воля к власти есть воля к смерти, заявляет он безо всяких экивоков в своих скандальных опусах. Это, как сказали бы сегодня, его месседж и его кейс. Порнография в писаниях этого закалённого узника – лишь средство радикализировать, усилить послание, добавив нарочной непристойности.
И если триада де Сада – секс, мучительство, несвобода, то Фёдор Михалыч больше по мучительству и несвободе, а секс у него лишь производная от мучительства. Ещё один великий писатель, Горький, так говорил о его писательском стиле: «Неоспоримо и несомненно: Достоевский – гений, но это злой гений наш. Он изумительно глубоко почувствовал, понял и с наслаждением изобразил две болезни, воспитанные в русском человеке его уродливой историей, тяжкой и обидной жизнью: садическую жестокость во всём разочарованного нигилиста и противоположность её – мазохизм существа забитого, запуганного, способного наслаждаться своим страданием, не без злорадства, однако, рисуясь им пред всеми и пред самим собою».
Набор героев Достоевского, как и героев де Сада, в сущности, ограничен: от «Идиота» до «Братьев Карамазовых» видим одних и тех же, повторяющихся, персонажей выписанных, впрочем, неизменно мастерски. Кроткий молодой человек с прицелом на святость; холодный молодой человек, пытающийся утопить в философии какую-нибудь особо постыдную тайну или просто ощущение собственной порочности; нигилистически-разночинный студент, болезненно разделывающийся со своими заблуждениями; глуповатый молодой человек без особого характера, нужный лишь для того, чтобы оттенять эти типы; бешеная девочка или бешеный мальчик; кроткая женщина; истерическая женщина; глуповатый и безвольный пожилой либерал; отставной военный, скатившийся в словоерс и шутовство; карикатурно преувеличенный злодей, являющийся воплощением зла и пресмыкательства, причём заведомая карикатурность лишь добавляет ему зловещести.
Какую книгу Фёдора Михайловича ни открой, обязательно встретишь этих типов. Ну, может быть, я, перечисляя навскидку, забыл кого-нибудь.
И все они, в лучших традициях де Сада, заняты взаимным мучительством, либо размышлениями о взаимном мучительстве, в котором и заключён, согласно маркизу и согласно Фёдору, мрачный смысл человеческой жизни. Конечно же, как писатель Достоевский гораздо глубже и психологичнее. Не забываем, однако, что маркиз был раньше, и был первым.
Как и в случае маркиза, многое объясняется биографией автора. У Достоевского она также довольно мрачна. Член революционной тусовки петрашевцев, приговорён к расстрелу за чтение письма Белинского к Гоголю (sic!). Приговор отменён после инсценировки казни, то есть Фёдор Михайлович успел пережить минуты, которые считал последними в своей жизни (в «Идиоте» он вспоминает этот опыт). Можно представить, что творилось в этой тонкой эпилептоидной душе, когда он стоял с завязанными глазами на Семёновском плацу.
Новый приговор гласил: 4 года каторги и бессрочная солдатская повинность. Помилован и освобождён, резко начинает меняться в сторону осторожности и охранительства, и вот уже активно даёт нигилистам бой.
Тут интересно, снова-таки, сравнить с де Садом, у которого тоже были довольно запутанные отношения с революцией. Революция освободила его, затем вновь заключила в темницу, и едва не отправила на гильотину.
Из окна тюрьмы маркиз, ожидавший смертного приговора, мог видеть работу этого смертельного гаджета. Гильотину к его тюрьме перенесли с площади Согласия: парижане жаловались на запах крови, что витал над этим местом. Теперь этот запах ощущал де Сад. И здесь опять перекличка с Достоевским на расстрельном плацу.
Кстати, тёщу и тестя, заперших маркиза в тюрьме до революции, не отвечавших на его яростные письма с требованиями освобождения, он, став секретарём секции Пик, от гильотины спас. Многолетний узник освободил своих многолетних истязателей. Вот вам и садист номер один.
Писания маркиза откровенно и эпатажно гнусны. Писания наследника – с тщательно завуалированной гнусностью, едва слышным, но тем более проникновенным партизанским душком. Всякий славянин есть прежде всего партизан.
«Когда четырнадцатилетняя девочка говорит: «Я хочу, чтоб меня кто-нибудь истерзал», «хочу зажечь дом», «хочу себя разрушить», «убью кого-нибудь», – читатель видит, что это правдоподобно, хотя и болезненно. Но когда девочка эта рассказывает, как «жид четырёхлетнему мальчику сначала все пальчики обрезал на обеих ручках, а потом распял на стене гвоздями», и добавляет: «Это хорошо. Я иногда думаю, что сама распяла. Он висит и стонет, а я сяду против него и буду ананасный компот есть», – здесь читатель видит, что девочку оклеветали: она не говорила, не могла сказать такой отвратительной гнусности. Тут, на горе наше, есть правда, но это правда Салтычихи, Аракчеева, тюремных смотрителей, а не правда четырнадцатилетней девочки», – почитав «Братьев Карамазовых», негодует Горький.
Если брать наших двух героев как личностей, больше уважения вызывает маркиз, истовый подвижник и первопроходец, Савонарола либертинажа, до конца своих дней остававшийся несломленным и так и не капитулировавший. Хитрый, прижмуренный татаробелорус Фёдор оказался куда более приспособляем и податлив.
Ах да, религия ещё интересовала обоих, весьма специфически понимаемая. Это – отдельная тема; коротко её выразил Достоевский в максиме «если бога нет, то всё дозволено». Маркиз так и считал. Присмиревший же Фёдор Михайлович истово тянулся перед тем, кто, по его мнению, наделён полномочиями не дозволять, во фрунт.
Кстати, за письмо Белинского к Гоголю его едва не расстреляли, потому что оно считалось богохульным. Белинский попрекал в нём попов – уходом от Христа и прислуживанием самодержавию.
И, конечно же, нашим героям было, что предъявить городу и миру, отправляясь к богу или его отсутствию. Оба запечатлены в истории, роскошные экземпляры, хотя и музейные уже, но навсегда оставшиеся классиками. Великие писатели и великие маньяки, блистательно доказавшие в трудах своих, что гений и злодейство ещё как совместимы.
Но в средней школе такое изучать не стоит, нужно жалеть детей.
Это было моё личное мнение, с которым вы можете быть не согласны. Да будет нерушимо святое право на несогласие, за которое, уверен, сегодня стояли бы эти оба.
Мнения колумнистов могут не отражать точку зрения редакции
