Мучительные гении

В середине ноября литературная общественность отмечала двухсотлетний юбилей Фёдора Михайловича Достоевского. В декабре же исполнится 207 лет с того дня, как ушёл от надзора любой общественности в лучший мир маркиз Донасьен Альфонс Франсуа де Сад.

Семь лет, с небольшой погрешностью, между смертью одного и рождением другого; оба – знаковые фигуры, оба беспрецедентно повлияли на состояние умов своего времени и продолжают влиять по сей день.

Утверждаю: они не столь различны меж собой. Можно сказать, что Достоевский – это наш православный маркиз де Сад. Не такой последовательный и бескомпромиссный, но ещё более изощрённый.

Имиджи этих двух писателей в широкой публике, безусловно, различаются. Но то, что известно широкой публике, далеко не всегда правильно.

Маркиза знают как убеждённого извращенца, ретивого порнографа, отца-основателя движения БДСМ. На самом деле, в этом отношении он мало чем отличался от развратной и пресыщенной аристократии своего времени. Иметь la petite maison, маленький загородный домик для экстравагантных любовных утех, в ту пору было обычным и для маркиза, и для графа.

Да, такого рода дела тогда, как, впрочем, и сейчас, бомонд не афишировал. Что до маркиза, то он всегда считал себя достаточно свободным и раскрепощённым, чтобы не слишком заботиться о сокрытии своих приключений.

За то и претерпел. 32 года в тюрьмах и лечебницах, шутка ли. Книги его, прежде всего, именно об этом – о свободе и несвободе, одинаково гибельных для человеческой личности, о насилии, мучительстве и подавлении, как непременной составляющей человеческих отношений.

О том, что всякая власть не от бога, а от дьявола, и воля к власти есть воля к смерти, заявляет он безо всяких экивоков в своих скандальных опусах. Это, как сказали бы сегодня, его месседж и его кейс. Порнография в писаниях этого закалённого узника – лишь средство радикализировать, усилить послание, добавив нарочной непристойности.

И если триада де Сада – секс, мучительство, несвобода, то Фёдор Михалыч больше по мучительству и несвободе, а секс у него лишь производная от мучительства. Ещё один великий писатель, Горький, так говорил о его писательском стиле: «Неоспоримо и несомненно: Достоевский – гений, но это злой гений наш. Он изумительно глубоко почувствовал, понял и с наслаждением изобразил две болезни, воспитанные в русском человеке его уродливой историей, тяжкой и обидной жизнью: садическую жестокость во всём разочарованного нигилиста и противоположность её – мазохизм существа забитого, запуганного, способного наслаждаться своим страданием, не без злорадства, однако, рисуясь им пред всеми и пред самим собою».

Набор героев Достоевского, как и героев де Сада, в сущности, ограничен: от «Идиота» до «Братьев Карамазовых» видим одних и тех же, повторяющихся, персонажей выписанных, впрочем, неизменно мастерски. Кроткий молодой человек с прицелом на святость; холодный молодой человек, пытающийся утопить в философии какую-нибудь особо постыдную тайну или просто ощущение собственной порочности; нигилистически-разночинный студент, болезненно разделывающийся со своими заблуждениями; глуповатый молодой человек без особого характера, нужный лишь для того, чтобы оттенять эти типы; бешеная девочка или бешеный мальчик; кроткая женщина; истерическая женщина; глуповатый и безвольный пожилой либерал; отставной военный, скатившийся в словоерс и шутовство; карикатурно преувеличенный злодей, являющийся воплощением зла и пресмыкательства, причём заведомая карикатурность лишь добавляет ему зловещести.

Какую книгу Фёдора Михайловича ни открой, обязательно встретишь этих типов. Ну, может быть, я, перечисляя навскидку, забыл кого-нибудь.

И все они, в лучших традициях де Сада, заняты взаимным мучительством, либо размышлениями о взаимном мучительстве, в котором и заключён, согласно маркизу и согласно Фёдору, мрачный смысл человеческой жизни. Конечно же, как писатель Достоевский гораздо глубже и психологичнее. Не забываем, однако, что маркиз был раньше, и был первым.

Как и в случае маркиза, многое объясняется биографией автора. У Достоевского она также довольно мрачна. Член революционной тусовки петрашевцев, приговорён к расстрелу за чтение письма Белинского к Гоголю (sic!). Приговор отменён после инсценировки казни, то есть Фёдор Михайлович успел пережить минуты, которые считал последними в своей жизни (в «Идиоте» он вспоминает этот опыт). Можно представить, что творилось в этой тонкой эпилептоидной душе, когда он стоял с завязанными глазами на Семёновском плацу.

Новый приговор гласил: 4 года каторги и бессрочная солдатская повинность. Помилован и освобождён, резко начинает меняться в сторону осторожности и охранительства, и вот уже активно даёт нигилистам бой.

Тут интересно, снова-таки, сравнить с де Садом, у которого тоже были довольно запутанные отношения с революцией. Революция освободила его, затем вновь заключила в темницу, и едва не отправила на гильотину.

Из окна тюрьмы маркиз, ожидавший смертного приговора, мог видеть работу этого смертельного гаджета. Гильотину к его тюрьме перенесли с площади Согласия: парижане жаловались на запах крови, что витал над этим местом. Теперь этот запах ощущал де Сад. И здесь опять перекличка с Достоевским на расстрельном плацу.

Кстати, тёщу и тестя, заперших маркиза в тюрьме до революции, не отвечавших на его яростные письма с требованиями освобождения, он, став секретарём секции Пик, от гильотины спас. Многолетний узник освободил своих многолетних истязателей. Вот вам и садист номер один.

Писания маркиза откровенно и эпатажно гнусны. Писания наследника – с тщательно завуалированной гнусностью, едва слышным, но тем более проникновенным партизанским душком. Всякий славянин есть прежде всего партизан.

«Когда четырнадцатилетняя девочка говорит: «Я хочу, чтоб меня кто-нибудь истерзал», «хочу зажечь дом», «хочу себя разрушить», «убью кого-нибудь», – читатель видит, что это правдоподобно, хотя и болезненно. Но когда девочка эта рассказывает, как «жид четырёхлетнему мальчику сначала все пальчики обрезал на обеих ручках, а потом распял на стене гвоздями», и добавляет: «Это хорошо. Я иногда думаю, что сама распяла. Он висит и стонет, а я сяду против него и буду ананасный компот есть», – здесь читатель видит, что девочку оклеветали: она не говорила, не могла сказать такой отвратительной гнусности. Тут, на горе наше, есть правда, но это правда Салтычихи, Аракчеева, тюремных смотрителей, а не правда четырнадцатилетней девочки», – почитав «Братьев Карамазовых», негодует Горький.

Если брать наших двух героев как личностей, больше уважения вызывает маркиз, истовый подвижник и первопроходец, Савонарола либертинажа, до конца своих дней остававшийся несломленным и так и не капитулировавший. Хитрый, прижмуренный татаробелорус Фёдор оказался куда более приспособляем и податлив.

Ах да, религия ещё интересовала обоих, весьма специфически понимаемая. Это – отдельная тема; коротко её выразил Достоевский в максиме «если бога нет, то всё дозволено». Маркиз так и считал. Присмиревший же Фёдор Михайлович истово тянулся перед тем, кто, по его мнению, наделён полномочиями не дозволять, во фрунт.

Кстати, за письмо Белинского к Гоголю его едва не расстреляли, потому что оно считалось богохульным. Белинский попрекал в нём попов – уходом от Христа и прислуживанием самодержавию.

И, конечно же, нашим героям было, что предъявить городу и миру, отправляясь к богу или его отсутствию. Оба запечатлены в истории, роскошные экземпляры, хотя и музейные уже, но навсегда оставшиеся классиками. Великие писатели и великие маньяки, блистательно доказавшие в трудах своих, что гений и злодейство ещё как совместимы.

Но в средней школе такое изучать не стоит, нужно жалеть детей.

Это было моё личное мнение, с которым вы можете быть не согласны. Да будет нерушимо святое право на несогласие, за которое, уверен, сегодня стояли бы эти оба.

Мнения колумнистов могут не отражать точку зрения редакции

close

Подписка на новости

Подпишитесь, чтобы получать эксклюзивные материалы и быть в курсе последних событий!

Мы не спамим! Прочтите нашу политику конфиденциальности, чтобы узнать больше.