С хвостом годов Луи-Фердинанд окончательно потерял веру в человечество, сидел в своей комнатёнке и брюзжал. Хотя он всю свою жизнь брюзжал, писатель Селин, но делал это безупречно и талантливо, намного талантливей и безупречней, чем блевал Сартр. Которого он обзывал Сартиром.
Годы мизантропии, годы безнадёжности не могли на нём не сказаться: если на фотографиях средних лет наблюдаем импозантного светлоглазого месье с иронической улыбкой, то на последних – сварливый нестриженый дедок, изборождённый отвращением и морщинами, одетый как капуста, поверх многочисленных поношенных свитеров и кальсонок безрукавка мехом внутрь.
Именно таким, поношенным, неприятным и неопрятным, он, впрочем, особенно мил, – мне, во всяком случае. «Вот и меня до такого доведут, если вовсе не уничтожат», – думаю я, разглядывая его портреты.
Общество до сих пор с ним на ножах, сняли относительно недавно фильм, в котором его играет какой-то уродливый мужичок. А он вовсе не урод, Селин, он как раз скривился от уродства этого поганого общества.
«Это поганое обсчество» – выражение революционера Нечаева, кстати. Он органично вспоминается в связи с Луи-Фердинандом. Тоже с обществом на ножах, но в своём роде.
Где-то читал, как Селин в своих этих лохмотьях зашёл в заведение, чтобы пропустить там рюмку-другую, а может быть, просто кофейку выпить, ожидая супругу. Она там рядом шопинговала, что ли. Только сел за столик, а к нему сразу прислужник: нельзя, мол, дедушка, тебе сюда, не для таких, как ты, это место. Ты голодранец! Ну, он и пошёл. Идол XX в.!
Последние произведения Селина представляют собой апофеоз брюзжания. В романе «Из замка в замок», например, оно имеет симфоническую прямо-таки структуру. Но самое красивое – посвящение в «Ригодоне». «Посвящается животным», так там написано. В пику человекам, конечно же.
«С людьми-то я почти не общаюсь, – откровенничал он. – Они меня больше не интересуют. У меня другие заботы: газ… электричество… уголь! морковь!..»
Морковь, да, в отличие от человечества, занимала его думы. «А что, если мне дадут Нобелевскую премию?.. это позволило бы мне развязаться с налогами, заплатить за отопление и морковь!»
Ещё животных он жаловал, от котов до синиц – за то, что, как говорил другой великий, Маяковский, они не люди, а всё-таки живые. Птицам, говорят, позволял вить гнёзда у себя в ванной, они влетали через разрешёченные окна, поклёвывали его в темечко, когда он сидел там, подобный предсмертному Марату.
Как птичник со стажем, свидетельствую: это совсем непросто, пернатые в ванной. У меня эти черти целый балкон прогадили и проскребли, просто потому что там висит кормушка. А тут ванная. Очень вероятно, что какали они на писателя, в ней сидевшего.
Так один из самых гадких литераторов XX в. косплеил святого Франциска, удачно и охотно.
С женой, наверное, превосходные были у него отношения, кроткий и понимающий был, небось, с ней донельзя, он же выбрюзжал всё в своих книгах. С родным человечком можно и спокойнее.
Шлялся по улицам, окружённый собачьими и кошачьми сворами. Чуть ли не сотня у него их была, брошенных когда-то инвалидов. Ну, он и сам был инвалид. На 75%, как он неизменно уточнял.
Так что, не любя людей, жизнь он всё-таки любил, и отдавал ей должное. Но и людей, кстати, несмотря на нужду, лечил бесплатно, будучи по профессии врачом, и неудачником по призванию. Иному человеколюбу не грех бы у него, вообще говоря, поучиться.
Это, пожалуй, главное. Но есть ещё животрепещущие темы. Скажем, Селин и Первая мировая. Он, между прочим, не просто ветеран, но заслуженный воин: имел награды за храбрость на полях сражений. Но понимал происходящее в своём стиле, без иллюзий:
«В газетах, с афиш, пешком и в колясках – врали повсюду, врали с неистовством, превосходящим пределы вообразимого, границы смешного и абсурдного. Врали все. Врали наперегонки – кто хлеще. Скоро в городе не осталось правды. Той малости, что ещё оставалась от нее в тысяча девятьсот четырнадцатом году, теперь стыдились. Всё, к чему ни притронешься, было поддельное – сахар, аэропланы, сандалии, варенье, фотографии; всё, что читаешь, глотаешь, сосёшь, превозносишь, проповедуешь, опровергаешь, защищаешь, – всё было только злобными призраками, суррогатом и гримасничаньем. Даже предатели и те были поддельные. Безумие лжи и веры заразительно, как парша».
Скажите мне, где здесь хоть какие-то отличия от того, что происходит сейчас? А ведь тогда ещё на конях воевали! Ещё рубились на шашках! Читайте Луи-Фердинанда, и всё поймёте и о войне, и о патриотизме, и о предсказуемой до тошноты истории. Всё было за нас.
Гениальность и актуальность или совсем расходятся, или тождественны. Это второй случай.
Селин и Вторая мировая. Тут его записали чуть ли не в коллаборанты, во всяком случае, в антисемиты. Ну конечно, он был антисемит, и антиантисемит, и антиариец и вообще всевозможный -анти. Вот синичек он, как уже упоминалось, уважал, – а представителей рода человеческого нет, вне особой зависимости от национальной принадлежности, расы или убеждений.
Именно потому наци никогда не считали его за своего, – более того, в Германии книги его были запрещены, и лично доктор Геббельс их не одобрял.
У него прямиком под домом находился штаб Сопротивления, у Луи-Фердинанда. Он, конечно, об этом знал. Но не заложил. А сопротивленцы, собираясь на свои тайные собрания, периодически собирались его убить. Но не убили. Очень такая жизненная история, счёт 1:1. Реальность всегда сложнее идеалистических помыслов и конфликтов.
Товарищ Троцкий, человек широких взглядов и поклонник таланта писателя, попробовал было приобщить его к социализму, а социалистические массы к его творчеству. Мудрейший Горький сразу заметил, что этакий-то тип на то и этакий, что ни к чему не может приобщиться. «Вот разве что для фашизма он созрел», – проницательно и даже пророчески заметил Алексей Максимович, имея, впрочем, в виду не Селина, но главного героя его романа, который всё-таки неслабо был на Луи-Фердинанда похож.
Вспомнив Горького. Если Ленин, по его словам, «прост, как правда», то Селин противен, как правда, но от правды в любом случае не избавиться, и люди тонкие это чувствуют. Такие фигуры бессмертны.
Ещё у Горького: «Человек и люди – не одно и то же, нет. Человек – враг действительности, утверждаемой людьми, вот почему он всегда ненавистен людям». Тут тоже звучит селиническое. А вот Пушкин, другой классик: «Кто жил и мыслил, тот не может в душе не презирать людей». Опять селиническое, только Луи-Фердинанд занимался этим не в душе, и не в ванной, закаканной птицами, но вполне себе откровенно и гласно.
Троцкого уже изгнали, когда Селин посещал СССР. Гостеприимные советские люди из кожи вон лезли, чтобы показаться перед ним в лучшем свете, но, приехав домой, он их так приложил, что в Союзе потом и вспоминать о нём нельзя было.
Он был слишком злобен, самостоятелен и колюч для любого строя, убеждённый брюзга Луи-Фердинанд.
Ах да, особенно его возмутило, что его роман был издан в Совдепии с ханжескими купюрами. Цензуры он не терпел.
Требующая отдельного осмысления, грандиозная тема: Селин и Чоран. Они же с не менее упрямым румыном жили совсем рядом, во времени и пространстве, и было ведь о чём поговорить этим двум парижанам. Чоран, говорят, хвалил его, не мог, думаю, не хвалить. Я, может быть, напишу когда-нибудь пьесу об их встрече, прижизненной или посмертной.
И так далее. Неисчерпаемый, на самом деле, господин. Не просто современный, а вневременной.
Это я тут на фотографию его наткнулся, с пёсиком. Хорошая фотография.
